Эндрю Купер всегда жил по чётким правилам: успешная карьера, стабильный брак, респектабельный круг общения. Затем всё рухнуло почти одновременно. Брак распался неожиданно и болезненно. Работа, которая казалась незыблемой, внезапно исчезла. Финансовая подушка безопасности таяла на глазах, вызывая тихую, но нарастающую панику.
Идея пришла не как вспышка озарения, а медленно, исподволь. Он наблюдал за своими соседями — такими же, как он когда-то, обеспеченными, уверенными в завтрашнем дне. Их дома излучали спокойствие и достаток, которого он был лишён. Первая кража была скорее актом отчаяния, чем продуманным преступлением. Дорогая статуэтка из приоткрытого окна дома мистера Харрисона.
Но случилось неожиданное. Вместо мук совести он почувствовал... лёгкость. Остроту, которой так не хватало в его нынешней серой реальности. Это была не просто добыча денег. Это был странный, извращённый акт восстановления справедливости — брать у тех, кто всё ещё пребывал в том мире, откуда его вышвырнули. Каждая новая вещь — часы, портсигар, пачка наличных из небрежно оставленного на виду кошелька — давала ему не только средства к существованию. Это давало ему странное, тёмное удовлетворение. Он снова что-то контролировал. Он брал то, что, как ему казалось, у него несправедливо отняли. И каждый успешный визит в чужой дом, в эту знакомую ему среду роскоши и покоя, заставлял его чувствовать себя чуть менее разбитым, чуть более живым. Это было опасно, это было неправильно, но это работало.